Урок только начался. Философия никогда не была сильной стороной Тимура, но он старался запоминать то, о чем говорил учитель. Просто заучить. Попытки понять, как правило, заканчивались неудачей. Кроме того, мальчик знал, что учителям нет дела до того, как хорошо ученики понимают то, о чем говорят на экзаменах. Они воспринимали своих подопечных как попугаев — смышленых или не очень, поскольку сами от попугаев не отличались. Свыкнувшись с нищенской зарплатой и низким положением в обществе, они зачитывали готовые тексты из своих конспектов тихими безжизненными голосами, словно молитву перед алтарем до тех пор, пока текст с пожухлых листов их конспектов не отпечатывался на их роговицах уродливой несмываемой татуировкой.
«Итак, в классическом понимании, которое мы видим у Декарта, существуют две субстанции — материальная и духовная. Однако Томас Хайд предложил свой уникальный взгляд на эту тему, утверждая, что в основе всего лежат не только материя и дух, но и различные проявления этих сущностей в природе».
Монотонный голос учителя — полного, лысого мужчины в дешевом твидовом костюме — усыплял. Тимур всегда старался ложиться вовремя. Так его научил отец. И все же каждый раз, приходя в гимназию, его одолевала усталость, как будто бы он не спал вовсе. Дыхание замедлялось, становясь тяжелее и реже. Глаза стекленели. Их начинало щипать. Облегчение мог принести только сон за партой, которого Тимур допустить никак не мог и потому терпел, сосредоточив все свои силы на двух несовместимых вещах: не спать и запоминать хоть что-то. В очередной раз зажмурив и широко раскрыв глаза, чтобы проморгаться, Тимур перевел внимание с учителя, сидевшего за своим столом в центре аудитории, на окружающую обстановку.
Просторная аудитория номер 15 располагалась на втором этаже элитной частной гимназии. Стены, украшенные деревянными панелями цвета лесного ореха и фактурными изумрудными обоями, здесь соседствовали с простыми металлическими партами, словно специально забранными из сельских школ ранних шестидесятых. В аудитории по философии на полках вдоль широкой стены стояло множество книг: не только по философии, но и по множеству других несвязанных тем. Возле выхода из аудитории на открытом стеллаже красовалась подшивка толстых журналов по рукоделию, а прямо за ними стояли дешевые гипсовые бюсты древних мыслителей. Их белые, лишенные выражения глаза угрюмо смотрели на класс, состоящий из наполовину уснувших от скуки детей.
Такая контрастная обстановка в той или иной степени присутствовала во всех помещениях гимназии. Спустя пару лет пребывания в ней и учитель, и ученик, пусть каждый и по-своему, начинали воспринимать это как своего рода дух этой гимназии.
За окном, возле которого сидел Тимур, за забором, отделяющим территорию школы от внешнего мира, можно было увидеть небольшой городской парк, усаженный старыми липами. Из-за них по весне и в середине июля от парка исходил потрясающий аромат. Но Тимур любил этот парк не по этой причине. А потому, что именно в этом парке он видел своих родителей в последний раз. Сейчас, однако, он не казался ему приветливым: с самой ночи на город обрушился тяжелый осенний дождь. Парк раскис, а листья, словно предчувствуя скорую зиму, пожухли, превратившись в унылые темно-зеленые тряпки.
Родители Тимура погибли четыре года назад. Разбились на самолете вместе с еще несколькими сотнями людей, возвращаясь из отпуска. Если бы в тот месяц Тимур не заболел и не остался дома, он разбился бы вместе с ними. Все последующие годы, глубоко в душе, Тимур жалел о том, что избежал этой участи.
Для дедушки Тимура гибель единственной дочери стала страшным ударом. Но он взял себя в руки ради внука и принял на себя все обязанности родителя, какие только смог взять. Он продержался три с половиной года. Но в последнее время его здоровье становилось все хуже. Все чаще он оставался в своем кресле на весь день, не вставая. И каждый раз, возвращаясь домой, Тимур боялся открыть дверь и увидеть, что в этот раз дедушка не поприветствует своим привычным вопросом об оценках, не пожурит за неуспеваемость и не отправит на дополнительные занятия, потому что будет мертв. Так же мертв, как и родители. Именно об этом думал Тимур, отвлекшись от урока. Только тихий голос учителя на фоне отрывал его от этих невеселых мыслей.
«Таким образом, Томас Хайд расширяет дуализм Декарта, вводя концепцию различных уровней реальности…»
Переведя взгляд с парка на собственные руки, Тимур сжал и разжал кулаки. В сером уличном свете кожа на его запястьях казалась неестественно бледной. Почти мертвой. Мальчик еще сильнее встряхнул головой, чтобы прогнать назойливые мысли о смерти, но его неожиданно отвлек смех за спиной.
— Что, головой ударился, псих? — шепотом поинтересовался одноклассник из-за спины. Он шепелявил, из-за чего вопрос казался не таким угрожающим, но Тимур знал, что это только иллюзия. Кирилл — так звали обладателя шепелявого шепота — оставался в 9-м классе на второй год, и только связи отца не дали ему вылететь из гимназии за неуспеваемость. Этот факт, кажется, только ухудшил его и без того не самый приятный характер. Большая часть школы, включая выпускные классы, боялась с ним связываться.
Тимур глубоко вздохнул и постарался не обращать на насмешки внимания, зная, что если ответит — будет намного хуже. В тот же момент, когда он почти погасил вспыхнувший в глубине сознания гнев, ему в затылок прилетел кусочек жеваной бумаги, и смех повторился громче — подхваченный парочкой ближайших друзей Кирилла. Их имен Тимур толком не помнил.
— Потише там сзади! — прикрикнул учитель, словно не замечая издевательств и только заботясь о тишине. Смех стих, но Тимур знал, что это еще не конец. На перемене к нему снова пристанут, и к этому следовало быть готовым. Ведь так было всегда.
«Такой подход позволяет более глубоко изучить взаимосвязь между умом и телом, а также между индивидуальным опытом и объективной реальностью».
***
Парта, за которой сидел Тимур, была старой, такой же, как и все остальные парты в гимназии. К грубо покрашенному в бежевый цвет металлическому каркасу крепилась фанерная столешница из светлой породы дерева, по ширине рассчитанная на одного человека. Раз в году ее полировали. Или, если повреждения оказывались слишком сильными, шкурили и заново покрывали лаком — так было в этом году. Учеба началась совсем недавно, поэтому лак до сих пор казался свежим и слегка лип к рукам. За первый месяц учебного года на нем появилось всего несколько неловких рисунков и надписей.
«Привет!» — гласила самая свежая, написанная чьим-то красивым почерком в верхнем левом углу.
«Привет», — нацарапал ответ Тимур.
Спустя несколько минут зазвенел звонок, и, быстро смахнув все вещи в рюкзак, мальчик со всех ног бросился вон из аудитории, прежде чем его успели окружить Кирилл и его шайка.
***
«Ты не знаешь, что они будут делать?»
Переписка с неизвестным учеником, сидящим за той же партой, за которой сидел Тимур, длилась уже месяц.
С первых же сообщений новообретенные друзья условились стирать сообщения после прочтения кусочком наждачной бумаги. Так их можно было оставлять в одном и том же углу и быть уверенным, что стороннему наблюдателю не будет понятно, о чем идет речь.
Дождавшись, пока учитель отвлечется на журнал посещаемости, Тимур аккуратно зашлифовал записку неизвестного друга, стараясь стереть как можно меньше лака, но так, чтобы послание, оставленное аккуратным почерком, полностью исчезло.
«Нет, но догадываюсь», — мелкими буквами на том же месте ответил он. Тимур плохо писал от руки и потому предпочитал печатные буквы, которые не шли ни в какое сравнение с витиеватым почерком незнакомца.
Сперва Тимур хотел просто узнать, где они смогут встретиться, но неизвестный собеседник быстро убедил его, что оставить все как есть будет куда интереснее.
Ученики курсировали между аудиториями в зависимости от урока; ответ должен был появиться приблизительно через час. Несмотря на договоренность не выслеживать друг друга, Тимур все же следил за временем появления надписей и пришел к выводу, что его собеседник должен был учиться в одной из шести старших групп — их занятия совпадали со временем появления ответов.
Однажды, украдкой заглянув за приоткрытую дверь во время чужих занятий, Тимур так и не увидел, чтобы за его задней партой у окна кто-то сидел, но надпись все равно появилась, и тогда он решил, что неизвестный ученик пишет ответы после того, как группу распустят.
«Ты мне не доверяешь?» — гласила надпись в тот день, и Тимуру стоило больших трудов, чтобы вернуть утраченное доверие. Больше к аудитории вне своих занятий Тимур не подходил.
***
«Они схватят тебя на следующей перемене. Я не могу помочь. Попробую — и потом станет хуже. Но если ты засунешь под рубашку журнал, это поможет тебе защититься».
Тимур несколько раз перечитал сообщение, стараясь понять, о чем идет речь. Смысл ускользал от него. Конечно, он рассказал своему другу о проблемах с Кириллом и его припевалами. Нельзя сказать, что он до конца доверял человеку, которого ни разу не видел и который не желал знакомиться лично, однако легкость в общении с новым другом делала свое дело.
Совет, казалось, не имел никакого смысла. Журнал под рубашку — какая-то чушь. Однако предупреждение было серьезным — в этом он не сомневался. Кирилл часто предпочитал общение со своими одногодками и запросто мог проболтаться о планах. С самого утра Тимур ощущал, что он что-то задумал. Вместо тычков и насмешек — пустой, задумчивый взгляд, которого прежде за Кириллом замечено не было.
После очередной стычки с Тимуром прямо во время урока Кирилла пересадили на другой конец аудитории, чтобы он перестал плеваться бумагой. По какой-то причине именно Тимур был его излюбленной мишенью в данном развлечении — остальные ученики страдали значительно меньше. Тем не менее даже с другого конца помещения мальчик ощущал тяжелый взгляд своего врага. В какой-то момент Тимур даже подумал, что лучше бы он продолжил плеваться, чем так на него смотрел.
Как только прозвенел звонок, Тимур, как обычно, быстро смахнул вещи в рюкзак и скорым шагом направился к выходу, намереваясь обогнать всех и выйти из гимназии первым. У самого стеллажа с журналами он на секунду замешкался и, последними словами ругая себя за наивность, схватил первый попавшийся журнал и запихнул его под рубашку: прижал липкой глянцевой поверхностью прямо к голой коже живота и закрепил снизу ремнем. После этого, чувствуя себя полным идиотом, он оглянулся, быстро открыл дверь в коридор и поскорее покинул кабинет философии.
В следующие несколько мгновений события развернулись стремительно быстро. Чья-то грубая рука взяла его за шиворот, а еще две пары рук схватили за плечи, выдернули из дверного прохода и прижали к стене напротив. Друзья Кирилла. Толстый — подстриженный под ежика, с глуповатой улыбкой на одутловатом лице; худой — прыщавый, черноволосый, с вечно хмурой физиономией. Уделяя слишком много внимания главарю шайки, Тимур не заметил их отсутствия в классе во время урока.
— Что, думал, как обычно, сбежишь? — фальцетом пискнул худой. — А как же поговорить?
— Говоришь только ты. А твой жирный друг что, не умеет? — спросил Тимур, быстро схватив толстого за запястья, чтобы вырваться из захвата, однако в этот момент из аудитории вышел Кирилл.
Он был высоким. Куда выше Тимура — неудивительно. Помимо того, что он оставался на второй год, в школу он поступил не в шесть лет, как все, а в семь, и на данный момент ему было уже 17. Практически взрослый, если не ментально, то хотя бы физически.
— Ну вот и попался, Тима-дима, как тебя там. Думал, сможешь бегать от меня целый год? — надменно спросил он, размахиваясь и отправляя кулак прямо в живот Тимуру. Удар был очень сильный. Куда сильнее, чем Тимур мог ожидать. Если бы не стена, к которой он был прижат, от такого удара он бы непременно упал. Дыхание перехватило, несмотря на то что живот был прикрыт толстым и плотным журналом. Но куда хуже пришлось Кириллу. Листы журнала под рубашкой заскользили, направляя плохо поставленный удар мимо цели прямо в стену за ней. Расслабленное запястье, не готовое к столкновению с твердой поверхностью, сильно согнулось от удара в бетон. Раздался громкий отвратительный хруст. Какое-то время — наверное, пару секунд — на лице Кирилла застыло радостное выражение лица туповатого садиста, поймавшего очередную жертву, однако постепенно оно стало меняться.
Его глаза, прежде прищуренные, широко раскрылись, рот из улыбки превратился в оскал, а затем раздался ужасающий крик человека, впервые в жизни сломавшего руку. «А-а-а!» — кричал он, прижимая выбитое из сустава запястье к груди. Его друзья, мгновенно забывшие о Тимуре, обступили его, стараясь понять, что произошло, в то время как он начал сыпать проклятиями, баюкая поврежденную руку, словно грудного младенца.
«Он что-то подложил! Черт, как больно, а-а-а!» — кричал он, но Тимур к тому времени уже добежал до лестницы и плохо его расслышал. Помимо эйфории от неожиданного спасения, в его уме вертелась еще одна невероятная мысль — его неизвестный, невидимый друг невероятным образом сумел с точностью предсказать будущее и дал тот единственный верный совет, который из жертвы превратил Тимура в победителя. В этот момент мальчик точно решил, что он должен узнать, с кем ведет переписку.
***
К сожалению, записка, оставленная на двери его с дедушкой квартиры, написанная незнакомым почерком, быстро развеяла его кратковременную радость.
«Тима, меня увезли в больницу. Пишет медсестра. Я — не в состоянии. Не переживай за меня. Отучись неделю, навестишь на выходных. Деньги ты знаешь где. Твой дед». Далее следовал адрес больницы и номер телефона, на который Тимур немедленно перезвонил. К сожалению, поговорить с дедушкой ему не дали — он был в реанимации, и разговаривать с ним было запрещено.
***
«Как ты узнал, что это поможет? Кто ты? Мы обязаны встретиться».
Не дожидаясь последнего урока, Тимур оставил свежую записку, попросту придя в школу пораньше и пробравшись в кабинет философии до начала уроков.
С раннего детства Тимур был убежден в существовании сверхъестественных сил. И теперь, получив яркое тому подтверждение, не мог обойтись простым объяснением типа «случайность».
Вчера он забыл стереть старую записку с советом, но сейчас ему было не до конспирации — слишком уж он был взволнован. Несколько секунд прошли, пока он перечитывал свое сообщение, думая, что бы добавить, как вдруг текст его печатных букв поплыл. Чернила, словно живые, змейками переползали на новое место, чтобы на глазах изумленного мальчика появился текст ответа:
«Я вижу, что ты настроен серьезно. Но повторюсь, это невозможно. Я исчезну, если меня кто-то увидит».
Не веря своим глазам, Тимур протянул дрожащую руку к парте и пощупал надпись, но наваждение не прошло — сообщение было совершенно реальным.
«Ты призрак?» — спросил Тимур, чувствуя, как дрожит его рука. Перед его мысленным взглядом всплыли знакомые лица родителей. Если он и правда общается с призраком, может ли быть, что…
«Нет. Но иногда нас называют хранителями», — ответила надпись.
«Но почему ты не говорил со мной раньше?»
«Раньше у тебя был другой, но ты ему наскучил, и тогда пришел я».
Тимур замер. Количество вопросов, которые ему хотелось задать, казалось, вот-вот разорвет его голову изнутри. Но сформулировать удалось только:
«Так вы что, охраняете нас? Людей?»
«Когда захотим», — ответила надпись.
Тем временем вот-вот должны были начинаться уроки. Тимур слышал, как этажом ниже хлопают входные двери и двери в раздевалках. Писать было долго, и он прошептал:
— Так ты меня слышишь?
«Да», — последовала надпись на парте.
— Тогда знай: сегодня философии нет. Я вернусь к тебе этой ночью. Мне правда нужно с тобой поговорить.
Больше ответов на парте не появлялось.
Неудовлетворенный, но заинтригованный, Тимур покинул аудиторию. То, что он увидел сейчас, было за гранью его понимания. Но он хотел эту грань перейти, потому что не мог поступить иначе.
***
Тимур с трудом пересидел уроки, не обращая внимания на тихие угрозы друзей Кирилла, которые весь день волками смотрели на него, но без лидера шайки, угодившего в больницу, подойти к нему так и не решились.
Тимур почти бегом добрался до школьной раздевалки, в первый раз в жизни по-настоящему обрадованный тем, что он учится в гимназии, а не в простой школе, где шкафчики для вещей, как правило, общие. За каждым учеником гимназии закрепляли просторный металлический шкафчик, как в фитнес-центрах, где, помимо одежды, ученики могли хранить учебники, тетради и прочие вещи, которые не хотелось носить домой. Пробраться в школу рано утром проблемы не составляло — ее открывали в шесть для того, чтобы учителя могли подготовиться к уроку, а охрана — провести проверку на безопасность. Остаться на ночь было сложнее. Однако Тимур хорошо помнил, как однажды Кирилл запер его в одном из незанятых шкафчиков, подловив после вечерней смены, когда дедушка еще ходил на работу и предпочитал оставлять мальчика под присмотром учителей. Если бы не ночной охранник, услышавший его крики, Тимур наверняка просидел бы в нем до утра, и никто бы этого не заметил. Выбрав момент, когда ни взрослых, ни детей вокруг не осталось, Тимур выбрал крайний шкафчик со сломанным замком, аккуратно уложил полки на дно, залез внутрь и закрыл за собой дверцу. Теперь оставалось лишь ждать.
Медленно, но верно день сменился вечером, а вечер — ночью. Тимур слышал, как мимо два раза прошел охранник, чтобы затем скрыться в своей комнатке у запертой входной двери. Когда часы показали половину первого ночи, Тимур наконец вышел и крадучись пошел на второй этаж. Несмотря на то что вся гимназия была в его распоряжении, ощущения одиночества не было. Напротив, ему казалось, что в каждом темном углу обитает своя жизнь. И эта жизнь пугала его.
Класс философии приветствовал Тимура еле слышным скрипом плохо смазанных дверных петель. В лунном свете парты казались сотканными из паутины — неземными, призрачными. Они словно дрейфовали по водам черного как небо без звезд океана, отчего мальчику стало еще более не по себе. Однако медленно он все же приблизился к своей парте и достал ручку. Говорить с пустотой не хотелось — это было бы слишком даже в такой ситуации, поэтому Тимур начал писать.
«Ты здесь?»
«Да. Я просил тебя не приходить».
«Я не мог. Родители умерли. Дедушка в больнице. Я думаю, ты можешь ему помочь».
«Не могу».
Тимур в отчаянии смотрел на складывающуюся нить письма. Он ожидал такого ответа, но все равно не хотел в него верить.
«Но почему? Ты предвидел, что произойдет с журналом, и ты… не человек!»
«Тот, что питается не счастьем, но несчастьями, всегда сильнее».
Этот ответ вывел Тимура из кокона отчаяния, окутавшего его из-за отказа, заставив измученный мозг снова включиться.
«Так что есть другие, такие как ты?»
«Есть. И они, как и я, стараются не влиять на события».
«Но почему?»
«Таков порядок вещей».
Где-то в коридоре послышался скрип половиц.
«Они идут, прячься».
— Кто идет? — не имея времени писать, в ужасе зашептал Тимур, но ответа не последовало. В последний момент он нырнул под парту, ожидая, что дверь в аудиторию откроется и на пороге появится охранник, но вместо него в кабинет вошли толстый и тонкий — друзья Кирилла.
***
— Ты погляди-ка, а псих и правда переписывается сам с собой! — писклявым шепотом отметил тонкий, без труда обнаружив Тимура под давно известной им партой.
— Мы посмотрели твои вчерашние писюльки. Ишь ты, аж в школу пробираешься, чтобы покорябать на партах! — Едва сдерживая смех, тощий вытащил Тимура из его укрытия за шиворот — несмотря на худощавое телосложение, он все равно был тяжелее и сильнее мальчика.
— Однако про журнал-то он себе подсказал без ошибок, — заметил толстый. Судя по тону, в отличие от тонкого, он не был в восторге от их ночного приключения.
— Отвалите от меня, как вы вообще попали сюда! — зашипел Тимур, стараясь вырваться из железной хватки одноклассника.
— Да не стой ты столбом, помогай! — отдуваясь, шикнул тощий на своего товарища, и вместе они потащили Тимура в коридор.
— Как попали, спрашивает. Так же, как ты, придурок. Шкафчики. Я думал, со скуки сдохну. Но Кирилл подсказал нам интересную идею — скинуть тебя с крыши. Днем-то, конечно, оно не получится — учителя и прочие придурки, но ночью… Приготовься ко встрече с предками. И хватит вырываться! — С этими словами тонкий сперва аккуратно, а затем смелее и намного сильнее несколько раз ударил Тимура в живот.
Боль пронзила мальчика от паха до самого затылка. Но он уже не мог обращать внимания на своих обидчиков. Вместо них он видел, как густые тени вокруг становятся гуще, словно кто-то добавил в них больше черного ночного пигмента. На металлических ручках дверей аудиторий то тут, то там замелькали электрические искры. Что-то происходило, но мальчик не мог понять, что. Дверь, ведущая на лестницу, приближалась.
Когда они уже почти пришли, в темноте, прямо перед подростками материализовалось белое облако, и чей-то неведомый голос сказал «нет». Этот голос не был слышен, но Тимур почувствовал его, как почувствовали его хулиганы, мгновенно отпустившие мальчика и сделавшие несколько шагов назад.
Не веря своим глазам, они смотрели в пространство перед собой, не зная, что за их спинами уже материализуется нечто куда более страшное.
Темное облако было куда более материальным. Темной нефтяной кляксой оно протекло мимо ног хулиганов, и одного только касания этой бестелесной субстанции хватило, чтобы оба подростка мгновенно упали. Оно потянулось к Тимуру, но белое облако уже стояло у него на пути.
«Я же говорил, что исчезну, если ты увидишь меня», — грустно произнес хранитель, вставая перед скрючившимся на полу мальчиком.
«Теперь мы исчезнем оба. Но, думаю, я еще успею сделать тебе свой последний подарок. Теперь ты сам по себе, прощай». С этими словами оба существа — черное и белое — коснулись друг друга и исчезли. Тимур остался один возле двух бездыханных тел одноклассников. Полный, кажется, еще дышал, в то время как тонкий без всяких сомнений был уже мертв.
Всхлипывая и едва сдерживая истерику, Тимур с трудом поднялся на ноги и побежал обратно в кабинет философии, чтобы через окно вылезти на улицу и побежать домой.
Дождь, начавшийся только что, но оттого не менее холодный, лупил мальчика по щекам, смывая слезы с лица. То, что произошло… Он никогда и никому не сможет объяснить, что это было. Это должно будет стать его тайной. Одной из тех, что не рассказывают даже самым близким. Однако хуже всего было растущее ощущение одиночества. Его судьбы, плохой ли, хорошей ли, больше не существовало. Исчезла предопределенность. Никаких помех, но и никакой помощи. Он ощущал себя бегущим по бескрайним просторам пустыни, без компаса, звезд и даже понимания того, куда он бежит.
Дверь в их с дедушкой квартиру была открыта — как он ее и оставил. Телефон надрывался. Это был дедушка. Завтра он выпишется и вернется домой — ему стало гораздо лучше.
«Ты где шлялся, оболтус? По девкам, небось? Садись, ужинай и отправляйся спать. Завтра выходной, поедем навестим твоих маму с папой».
Алексей Румянцев
2024