Монотонный скрип кресла-качалки наполнял просторную, почти пустую комнату. Прямо посреди помещения в освещенном телевизором круге, подрагивая, сидел высокий, седой Старик. Судорожно царапая ключицу и оттягивая воротник старой футболки, он дышал часто и неглубоко, словно медленно погружаясь в ледяную воду, а за его спиной - в темноте, танцевали гибкие, бесформенные тени. Они знали, ждать осталось недолго: Старик умирал.
Он почувствовал боль в груди 30 минут назад, как только последний кусочек его жизни отправился в плотный черный пакет с мусором. С трудом держась на ногах, Старик отпер входную дверь и выключил свет. Его любимое потрепанное кресло, стоявшее ровно посередине комнаты - единственный, помимо телевизора, оставшийся на своем месте элемент интерьера, уютно скрипнуло под его весом. Все было готово.
Старик прикрыл холодеющие ноги пледом, положил поверх телефонную трубку и обессиленно уронил руки поверх подлокотников. Его взгляд то и дело инстинктивно обращался вниз, словно надежда, что телефон вот-вот позвонит, еще не угасла, но, конечно же, угасла она уже давно, а телефон не звонил.
Тени подступали, одна - самая смелая - слегка прикоснулась к Старику своей темной бесформенной лапой, и его пустое, обреченное отчаяние наполнили воспоминания. Сквозь боль в груди к горлу подступил горький комок разочарования. Последним усилием Старик сбросил телефон на пол и прикрыл глаза, чтобы больше их не открывать.
Телевизор перестал показывать что-либо, кроме белого шума. Левая рука Старика, не шевелясь, лежала на подлокотнике поверх пульта управления, зажав кнопку переключения каналов, и на дисплее, в правом верхнем углу экрана, высвечивались цифры - 989; 990; 991...
992
Полгода назад. Он перестал выходить на улицу. Родственников не осталось - остались лишь несколько друзей, но и они не приходили на встречи. После выхода на пенсию времени становится так много, что выкроить из него хоть что-то дельное становится решительно невозможно - как невозможно из огромной кучи перемешанных деталей построить ладный дом: одна минута наслаивается, мешает другой и так до бесконечности, пока не переберешь их все, найдя нужную в самую последнюю очередь. У Старика не было семьи, но он не жалел об этом - он не тратил жизнь на кого-то другого, но на себя он ее, увы, тоже не смог потратить.
Одна из теней подползла чуть ближе и самым кончиком черного языка словно попробовала нечесаную белоснежную шевелюру на вкус. Его взгляд затуманился. Среди сполохов света и тьмы он почувствовал, как по онемевшим щекам потекли слезы: еще более темные воспоминания топили сознание, не хуже, чем несколько тяжелых булыжников, грубой веревкой привязанных к шее.
993
Ровно год назад он похоронил свою любимую. Нет, не жену - она даже не знала, что он до сих пор любит ее - быть может лишь смутно догадывалась. Прожив большую часть своей жизни с другим мужчиной, она оставалась в его сердце последней движущей силой. Они часто созванивались, но, получив когда-то очень давно четкий отказ на предложение руки и сердца, он так и не решился предложить их вновь, просто оставаясь ее лучшим другом - вплоть до самого конца.
Сегодня на ее свежую могилу пришли многие. Некоторых присутствующих Старик знал, например, ее мужа - не слишком хорошо, но достаточно, чтобы понимающе кивнуть ему при встрече. Кто-то утешительно хлопал его по плечу во время поминок, но к Старику не подошел никто - в самом деле - всего лишь один из множества друзей.
Неожиданно кто-то коснулся его плеча и пальцем провел от плеча к локтю, подхватив Старика под руку: такой знакомый жест. В изумлении Старик встрепенулся, ожидая увидеть каким-то образом воскресшую подругу - ее саркастичную, из-за низких уголков губ улыбку, но нет - это была ее дочь - его крестница. Изумление, сменившее тоску, исчезло, и на ее место пришла еще большая тоска - с трудом сдерживая слезы, Старик обнял девушку и произнес заранее заготовленные утешительные слова. А когда она предложила ему посмотреть их семейный альбом, согласился и попросил дать ему одну из их фотографий с собой.
Остаток вечера Старик провел, размышляя: смерть любимого человека - трагедия для тех, кто остается в живых, ей больше не больно, а значит - жалеть об этом нечестно. Придя домой, он еще долгое время смотрел на подаренное фото - одну из последних фотографий, где он, его подруга и ее муж стоят на фоне церкви - сразу после крестин ее дочери - так был запечатлен последний счастливый день в его жизни.
994
Тени сгущались. Все чаще касались они Старика своими щупальцами - он угасал. Борьба с тоской всегда давалась ему с трудом. Иногда он мог отвлечься от нее - заставить себя на пару часов перестать чувствовать что-либо, но затем, подавленные эмоции пробивались наружу и тащили за собой груз воспоминаний, которые делали жизнь еще более невыносимой, чем прежде.
995
Десять лет назад - Старику исполнилось 67 - несколько лет отсрочивал он свою пенсию, не зная, чем заняться дома, но, похоже, тянуть дальше смысла не было. Коллеги провожали его с почестями. За день до прощания он сделал свою последнюю операцию - спас еще одну жизнь. Пациент, наверняка, даже не запомнил его имени - всего лишь какой-то Старик. Но это было неважно - в самом деле, он не был последним хирургом на планете и не требовал к себе особенного отношения только из-за способности хорошо делать свою работу.
После шестидесяти желания притупляются и уже не так важно, чего ты хочешь - куда важнее остаться самим собой, не растеряв тех частей, которые составляли твою личность прежде. Надменно поприветствовав свою молодую замену, Старик с трудом произнес давно задуманную фразу: надеюсь, вы не уроните часть нашей клиники - здесь работают только лучшие.
Он ушел, держа большую коробку воспоминаний подмышкой: награды, дипломы, подарки и задаваясь вопросом - зачем он так поступил? Неужели только для того, чтобы сохранить лицо - ведь он не такой - никогда не чувствовал он в себе этой надменности, но продолжал поступать высокомерно - должно быть, за такой пышной маской просто легче прятать пустоту.
Не доходя до машины, Старик аккуратно положил коробку со своими вещами в мусорный контейнер. Он уже давно решил для себя - воспоминания бесполезны, если никто, даже он сам, не хочет их хранить.
996
Даже сквозь закрытые веки Старик видел, как сужается световое пятно перед ним, превращаясь в узкую, едва различимую полоску. Он шел в пустоту, не ощущая ни тела, ни души. Когда-то ему внушали, что смерть - не более чем новый этап существования. Должно быть, те, кто так говорил, никогда не умирали - не ощущали, как испаряются мысли, составляющие сущность твоего существования. Любые сложные рассуждения отмирают, оставляя место одному лишь животному ужасу перед неизвестностью.
Старик уже умирал - совсем недавно его вытащили с того света, когда он упал на улице со вторым по счету инфарктом, и сейчас он шел по проторенной тропе поступью видавшего виды путника. Он не хотел спасения тогда, не хотел он его и сейчас. Ужас отступал, уступая месту смирению и спокойствию - эмоции ослабевали, их место заполняла боль - физическая, и от нее ему становилось легче.
997
Двадцать пять лет назад: прежде матери, умер отец. Онкология была у них обоих - как иронично, но отец продержался на год меньше. Оперировать нечего - лейкоз четвертой стадии, с метастазами в лимфоузлах и прорастанием в печени. Отец был сильным человеком и боролся до последнего, но его молитвы оказались не так действенны, как ему казалось, а от химии он наотрез отказался. Уговоры не помогли, и вот - его не стало. Иногда сила человека затмевает его разум, не давая спастись. Еще одни похороны шрамом - более тонким, чем прочие, но все же шрамом - легли на сердце. Тогда Старик надеялся, что этот шрам будет последним. В памяти Старика хорошо сохранились проводы: полукруглая комната с небольшим пьедесталом посередине. Два дюжих санитара выносят гроб с телом и привычным движением открывают крышку. Тело внутри выглядит незнакомым - укутанное в саван, с украшенной лентой на лбу - восковое, неестественное. Это уже не отец - его нет, это лишь еще одно воспоминание. На правой щеке - отметина от неудачно выдернутого из реки рыболовного крючка - отец никогда не любил рыбачить. Этот шрам старик помнил с самого детства - как странно, что именно шрам волновал его сейчас, а не то, что больше никогда этот человек не попытается оспорить саму суть мироздания в одной из своих длинных, извилистых, но скорее безумных, чем мудрых речах. Старик знал все его речи наизусть - уж слишком часто беседовали они - спорили, порой до крика. И сейчас, едва вспомнив, Старик тут же начал спор с самим собой, приводя отцовские аргументы против своих собственных. «Воспоминания материальны», - решил он тогда. Кто мы, если не наши мысли, а если мысли живы, значит, живы и мы.
998
Боль в руке вспышкой пронзила блуждающий во тьме разум. Голова нещадно кружилась, и это было еще хуже, чем просто боль. Замутненный взгляд вновь метнулся к телефону на полу, но старик усилием воли отвел его - он знал, позвонить еще не поздно, но кому? Последние годы единственным, что удерживало его на этом свете, была привычка. Ежедневная пытка в виде воспоминаний, грусти и бесконечной череды разочарований в собственных поступках была пыткой, которую он никак не решался оборвать, и все ожидал какого-то неведомого спасения, и вот сейчас, когда спасение так близко, какая-то часть его души все никак не желала принять его.
Адреналин заставлял измотанное сердце сокращаться вновь и вновь, возвращая сознание к истерзанной человеческой оболочке, и страх уже перевесил печаль на чаше весов. Еще один мощный удар сердца, и Старик встрепенулся, раскрыв глаза и попытавшись дотянуться до телефона: несколько мучительных секунд прошли, прежде чем ему удалось подцепить ее едва слушающейся рукой, но, дотянув ее до глаз и набрав заветные 911, Старик вновь откинулся на спинку кресла. Тени плотно обступили его. Свет от экрана телевизора почти погас, а телефон выскользнул на колени из ослабевших рук.
999
Сорок лет назад. Старик и его подруга идут по набережной, держась за руки. Она его любит, но не так, как ему хочется - им хорошо вместе, но мысли ее вдалеке. Она уже отказала ему - поговорив, они решили немного подождать - она, виня себя и ожидая, что, быть может, чувства появятся, а он - просто смирившись с фактом. У них были странные отношения. Они гуляли чуть ли не ежедневно, подолгу общаясь и обсуждая свои самые откровенные мысли. Что с того, что они не были парой? Если ты счастлив только от того, что человек идет рядом с тобой - не имеет значения, как общество характеризует эти отношения.
Он знал, что это не продлится долго. Однажды, она найдет того самого человека - лучшего, чем Старик во всех отношениях. Но пока этого не произошло, сам он не искал никого, чтобы продлить агонию собственной любви, и хотя бы иногда ощущать это ни с чем несравнимое счастье от ее руки в его руке. Прошло уже десять лет с их первого знакомства.
- Знаешь, ты, наверное, на меня обидишься, но я хочу тебе сказать - я познакомилась с одним человеком…
Старик замер, но уже через секунду справился с собой, натянув на лицо непринужденную улыбку.
- Правда! Как здорово! Неужели решила остепениться?
- Да!.. Так ты не прекратишь со мной общаться? Помнишь, завтра на велосипедах?
Конечно, он помнил. Ничего не изменилось - всего лишь еще один шрам. У него не было права вмешиваться - ведь они уже все обсудили.
Ему 12. Продленную группу почти полностью разобрали по домам, но его мама работала до восьми, и он оставался один, наедине с уборщицей и парой дежурных воспитательниц. Сидя у окна, он вглядывался в снежный пейзаж, дожидаясь знакомой машины, и вот - она появилась, сверкая в свете ночных фонарей. Он знал, что его мама устала, и не хотел больше ждать, бегом вырвавшись в коридор, он не заметил, что на лестничной площадке уборщица пролила мыльную воду. Он не понял, как упал - просто вот, он уже смотрит в потолок, и совершенно не может дышать. Паники еще нет - лишь легкое беспокойство: я же не слишком испачкался? Быстро поднявшись на ноги, он снова и снова пытался протолкнуть воздух в легкие, но в них словно что-то заклинило. Из глаз текут слезы, хочется крикнуть - "не могу дышать", но воздуха нет. В глазах все начинает плыть, и он снова падает - изо всех сил стараясь протолкнуть воздух - на сей раз мышцами рта - плотно сжав губы и, в какой-то момент ему это удается: сведенные судорогой мышцы расслабились, и он смог сделать глубокий вдох, а за ним - еще один. В глазах застыли слезы страха и облегчения, но по лестнице уже поднималась мать.
- Мама, я...
- Ты что, ревел? Не смей меня позорить, - оборвала она его, хватая за руку и отводя вниз - к раздевалке.
Старик так и не сказал ей, что чуть не погиб тогда - больше ни разу никто, глядя ему в глаза, не видел его слез - не мог догадаться, что ему плохо или больно.
Пройдя свой жизненный путь достойно, он так ни разу и не был счастлив, но, по всей видимости, такой цели у него и не было.
Поток воспоминаний угасал. Он помнил каждую свою неудачу - от самой первой и до последней, - стройными рядами они описывали всю его жизнь. Он научился одному - скрывать свою боль, и потому никто не спешил помочь ему, считая, что у него все и всегда в порядке.
Тени подступали. Рука Старика замерла. Головокружение больше не чувствовалось, сердце дернулось в последний раз и замерло, а вслед за ним, на невидящие глаза накатила тьма - еще более глубокая, чем прежде. Вздохнув в последний раз, Старик умер. Трубка у него на коленях загорелась - и зазвучал сигнал вызова, но его никто не услышал. Тени бросились врассыпную. Сегодня к ним присоединилась еще одна тень. Взмывая в небо, они окидывали мертвыми глазами землю в поисках тех, кто также был готов присоединиться к их мрачным поискам.