Летние каникулы в сельской школе номер 2 с нетерпением ждали лишь те, кто еще не перескочил рубеж третьего класса. Те, кто был постарше, напротив, только и делали, что чистили огороды родителей от сорняков или избегали ненужного внимания, прячась по подворотням, лесам и заброшкам.
2008 год наступил. Лето, перехватив инициативу весны, выгнало людей на участки.
Ученик девятого класса с привычным для этих мест именем Гриша в последний раз ударил камнем по ржавого цвета кляксе, оставшейся от собранных за день колорадских жуков.
— Ну что, закончил? — раздалось позади него. Леша — его старший брат — еще раз щегольски крутанул металлической газовой зажигалкой — предметом зависти всех соседских мальчишек — и горделиво ухмыльнулся, жмурясь от яркого солнца.
— Я своих уже давно сжег.
Гриша не стал возражать. Его брат собирал только взрослых жуков, тех, что весело «щелкали», взрываясь от огня, и полностью игнорировал мягких красных бычков. Их было меньше, и это было нечестно. Но Гриша очень хотел узнать секрет. И решил, что может немного ему подыграть.
— Само собой, ты ведь старше.
— Это да, — согласился Леша. Зажигалка в его руках словно сама собой сделала оборот вокруг пальцев. Крышка открылась, и из ее сопла вырвался оранжевый, с зеленоватым отливом огненный язычок.
Леша постоянно игрался со своей зажигалкой, тратя ее на всякую ерунду. Поджигание жуков было лишь одним делом из бесконечного списка того, что он делал с ней вот уже целых полгода. И этот секрет не давал Грише покоя.
— Так что, ты расскажешь мне, откуда у тебя столько газа? — наконец спросил он. Его сердце стучало сильнее обычного. Он знал, что Леша мог отказать, просто чтобы позлить его. Но за последний месяц он приложил массу усилий, чтобы ни разу не поссориться с братом, и теперь был практически уверен в успехе.
Зажигалка тем временем снова закрылась. Братья стояли напротив друг друга. Один — высокий, худой, с длинными русыми волосами. Второй — поменьше, темноволосый и кучерявый. Вдоль картофельной грядки пролетел порыв ветра, сдувая дневной зной.
— Тащи велосипед, — тихо произнес Леша. — И знай: скажешь кому — братом мне больше не будешь.
***
Велосипеды хранились в сарае. Он стоял в трех метрах от летней веранды их дома и представлял собой покосившуюся коробку, собранную из строительного мусора. Дверь, ведущая внутрь, всегда была заперта. А мать была дома. Леша вздохнул — как и Гриша, он хорошо знал, чем может быть чревата встреча с родительницей в это время дня.
— Ладно, пойду с тобой. Не шумим. Я во двор — покараулю, а ты вывози байки. Свист наш помнишь? Тогда пошли.
Перебравшись через забор, чтобы не обходить участок по кругу, мальчики осторожно двинулись к цели.
***
Ольга Павловна — мать семейства — с ранней юности считала себя болезненной, практически умирающей женщиной. Тем не менее это не мешало ей обладать острым, почти сверхъестественным слухом и умением оказываться в неподходящее время в самом неожиданном месте. Предпочитая проводить круглые сутки возле телевизора за просмотром церковного канала, она тем не менее могла в любой момент оказаться возле окна или у лестницы, поймать сыновей за неблаговидным, по ее мнению, занятием и тут же исправить это, найдя им работу. Сухая, болезненная и готовая взорваться по любому, даже самому незначительному поводу — такой она и была.
Первый этап плана тем не менее прошел успешно: мать сидела у себя в комнате. Пока Леша смотрел за окнами на случай, если она решит выйти, Гриша аккуратно пробрался в дом через черный ход, по лестнице поднялся на второй этаж и взял ключи от сарая из шкафа. Однако уже спускаясь вниз, он замер, услышав знакомый с детства хриплый, дрожащий от едва сдерживаемой злости голос. Мать все-таки вышла из комнаты и теперь стояла у открытого окна. К счастью, самого Гришу она не заметила.
— Думаешь, огонь — это игрушка, с которой можно играть, Алексей?!
По-видимому, она заметила сына и открыла окно специально для этого разговора. Сквозной ветер донес до Гриши запах грязной одежды и сгоревших церковных свечей.
— Я видела, как ты играешься с этой дьявольской штукой, которую тебе подарил твой идиот отец… Не смей от меня отворачиваться!
Аккуратно спускаясь с лестницы, Гриша старался ступать мимо скрипучих досок, хотя и знал, что в таком состоянии его мать не отвлечь даже выстрелом.
— Я знаю, что ты любишь огонь! Еще младенцем тянулся к печи. Надо было уже тогда отправить тебя в церковный лагерь, чтобы хоть там тебе объяснили, почему именно огнем смывают грехи в аду!
Гриша поежился. О церковном лагере в их школе ходили слухи: о постоянных молитвах, стоя на коленях на рассыпанной гречке, а еще о розгах, которыми били, если слишком быстро с нее встаешь. И никто из тех, кто провел в этом лагере лето, эти слухи не опровергал.
— Девочки рассказали мне все о том, чем вы, безбожники, занимаетесь, когда другие работают. Сатанинские пляски. Горелые кошки! И думаешь, я хоть на секунду поверю, что ты со своей зажигалкой тут ни при чем?!
Леша сжался, замерев посреди двора. Из окна на него с высоты пары метров осуждающе смотрела взбешенная мать. Ее худое лицо, казавшееся еще более тонким из-за огромных уродливых очков в роговой оправе, казалось, состояло из теней и острых углов.
— Не. Смей. Приносить. Огонь. В. Мой. Дом! — отчеканила Ольга Павловна так, что ее слова эхом разнеслись по окрестностям, и кинула что-то в сына, после чего с грохотом закрыла окно.
Леша еле слышно вздохнул и медленно поднял руку к щеке. У его ног на траве лежал большой деревянный крест.
Гриша торопливо покинул дом тем же путем, каким попал внутрь. Леша уже ждал его у сарая, тщетно стараясь сделать вид, что ничего не произошло. Щека под его правым глазом была рассечена, и ему то и дело приходилось стирать с нее кровь непонятно где найденной тряпкой.
— Ну что, достал? — спросил он как ни в чем не бывало, хотя уши его горели, а голос едва заметно дрожал.
— Конечно, — подтвердил Гриша, доставая ключ из кармана.
Замок открыли, и какое-то время братья провели в тишине, стараясь как можно быстрее покинуть опасный двор. Наконец, проехав пару домов и остановившись у заброшенного участка, братья решили осмотреть велосипеды перед дальней поездкой.
— Ей не угодила моя зажигалка, — неожиданно взорвался Леша. — Крестом в меня кинула, старая дура. Всего-то достал ее повертеть…
В голосе парня слышалась обида, не гнев, но Гриша все равно помрачнел. Да, он любил брата, но ему не нравилось, когда он так обзывался на мать.
— У тебя все еще кровь идет, — сказал он, чтобы перевести тему.
— Вот черт…
Поднявшись с колен, Леша осмотрелся вокруг.
— Значит, смотри, салага, как нужно лечить раны в полевых условиях.
Сорвав пару листов подорожника, Леша растер листы между пальцев, пару раз плюнув на них «для профилактики». После чего втер получившуюся мазь себе в щеку.
— И это поможет? — усомнился Гриша, глядя на большую зеленую кляксу на щеке брата.
— Конечно, поможет, лучшее средство. — Леша уверенно кивнул ему с улыбкой.
Сев на траву, Леша подставил лицо лучам клонившегося к закату солнца.
Гриша сел на корточки рядом и достал из заднего кармана шорт мятую пачку украденных у отца сигарет.
— Будешь? — спросил он.
— Не, детский сад, — отмахнулся Леша. Но все же достал зажигалку, чтобы дать прикурить.
Неожиданно он серьезно посмотрел Грише в глаза.
— Я тут сейчас подумал… Если огнем и правда смывают грехи, то как он может быть чем-то плохим?
Гриша так и не смог придумать, что на это ответить.
***
Несмотря на формальное звание города, Петровск, а именно так назывался город, возле которого жили Леша и Гриша, был большой, разросшейся от горизонта до горизонта, но все же деревней. Никаких домов выше трех этажей, районы частной застройки и огороды, встречающиеся в самых неожиданных местах.
Выехать за пределы города тоже можно было совершенно неожиданно: всего несколько секунд — и вот вместо домов по обе стороны от дороги уже начинается лес.
Тем временем Леша и Гриша направлялись на север. По словам отца, лет пятьдесят назад деревья высаживали на территории бывших колхозных полей. Поэтому росли они редко и однообразно. В основном — осины. Изредка встречался какой-нибудь пришлый дуб, но встречались и отдельные участки настоящего дикого леса, и какие деревья росли там — мальчики уже не знали.
— Съезжаем здесь, — сказал Леша, и братья свернули на неприметную дорожку.
С громким треском велосипедные колеса пропахали гравий. Гриша приготовился выехать на скользкую от вечерней росы траву, но с удивлением ощутил под собой что-то твердое.
— Асфальт, что ли? — удивился он.
— Авиационные плиты, — мрачно ответил Леша. — Тысячу лет назад поклали, а они все как новые. Приехали.
Деревья расступились, и братьям открылась поляна в несколько десятков метров. Почти лысая, устланная гладким бетоном и слегка присыпанная песком.
Глаза Гриши расширились от восторга. Здесь можно было кататься, не опасаясь машин. И это сокровище брат скрывал от него?..
— Иди за мной. — Подхватив брата под локоть, Леша стянул Гришу с велосипеда и потянул в сторону от бетонной площадки, куда-то в кусты.
Тогда, впервые за день, Гриша забеспокоился.
— Мама говорила про обгоревших кошек. Это правда? — наконец спросил он.
Хватка Леши слегка ослабла, и он удивленно остановился на полушаге.
— Ты чего? С ума сошел?
Искреннее удивление на его лице слегка развеяло подозрения. Улыбнувшись собственным страхам, Гриша кивнул, признавая ошибку.
Преодолев заросли, братья оказались у небольшой бетонной коморки, напоминающей уличный сельский сортир, запертый на проржавевшую железную дверь. Боковая стена осыпалась, обнажив ржавый скелет из арматуры и каких-то пропитанных цементом тряпок. Почти у самой земли в стене находился довольно просторный лаз, ведущий внутрь. Арматура из него была выломана и лежала в стороне.
— Пять лет я ее расшатывал, — похвалился Леша. — Каждый день сюда ездил. Помнишь ту историю, когда мать стала подозревать меня в том, что я вступил в секту?
Гриша не отвечал: все его внимание поглотила бетонная лестница, хорошо различимая через дыру и ведущая куда-то под землю. Гриша помнил рассказы отца и не сомневался: это был старый военный склад времен разоружения.
— Ну что, полезешь первым?
Вспыхнув, Гриша умоляюще посмотрел на брата и резко замотал головой. Последнее, что он хотел делать, — это лезть куда-то, понятия не имея, что его там ждет.
— Там могут быть пауки… — прошептал он так, словно это было достаточным оправданием.
— Ох… — картинно вздохнул Леша. — Ну, наверное, тебе все-таки не нужна бесконечная зажигалка. Знаешь что? Поднимем ставки. Если ты залезешь туда передо мной, то до твоего дня рождения я отдам тебе свою.
Мысли Гриши, и без того не отличавшиеся упорядоченностью, взорвались тысячью мелких фейерверков. Отец, перед тем как уехать на вахту, пообещал ему такую же зажигалку, как у брата. Но до его возвращения оставалось еще полгода. Решение было принято словно само собой. И прежде чем Леша успел передумать и забрать слова обратно, Гриша сделал первый шаг по направлению к бетонной будке. Лаз казался очень тесным. Но под ободряющий хохот братца Гриша без труда просунул в него голову, а затем пролез целиком. «У меня нет фонарика», — подумал он, прежде чем его глаза адаптировались к полумраку. Солнце с трудом пробивалось внутрь через проржавевшую насквозь жестяную крышу. Внутри было сыро и прохладно, как в погребе. Должно быть, это и был погреб, только, конечно, не для картошки. Воздух пропах чем-то химическим, похожим на керосин. И еще чем-то, что показалось Грише сладким.
— Иди сюда, я уже заслужил чертову зажигалку, — позвал он брата, отходя от лаза, кажущегося теперь нестерпимо ярким белым пятном на черной, как смоль, стене. Пыль на полу всколыхнулась, поднявшись в воздух вслед за шагами мальчика, как вдруг он наступил на что-то черное и очень скользкое. Ноги разъехались. Мальчик вскрикнул, едва удерживаясь на ногах.
Леша подоспел меньше чем через пару секунд, сжимая в дрожащей руке зажженный фонарик. Убедившись, что с братом все в порядке, он отвесил ему подзатыльник.
— Дебил, смотри под ноги. Тут всюду разлита какая-то черная дрянь. — С этими словами он оттеснил брата плечом и сделал шаг в сторону лестницы, но сам наступил на скрытую в пыли черную лужу и упал в нее, густо измазав в ней шорты.
Покатываясь со смеху, Гриша помог брату подняться.
— Кстати, я говорил, что эта жижа отлично горит? — отдышавшись и притянув Гришу к себе, внезапно спросил Леша. Его глаза опасно расширились. Щелкнув зажигалкой, он завороженно взглянул на зеленоватое пламя, отразившееся у него в глазах, и опустил ее ближе к полу.
— Мы можем вместе очиститься от наших грехов.
В темноте пламя казалось нестерпимо ярким. Оно словно тянулось к пропитанной черной жижей земле, и Гриша попятился. Но Леша уже погасил огонь и радостно засмеялся.
— Видел бы ты свою рожу, братец. Весь в нашу мамашу. Дебил.
***
Спуск вниз по лестнице не занял много времени. Бункер уходил под землю всего на несколько метров вглубь, являясь, по сути, простым, хотя и большим, погребом.
Фонарик Леши освещал просторное помещение, уставленное кучей деревянных ящиков, часть из которых была вскрыта, а часть развалилась от времени, обнажив свое содержимое: небольшие газовые баллоны без маркировки. Пол был густо покрыт все той же черной жижей. Она выливалась из большой проржавевшей цистерны в углу.
— Ну что, вот тебе и мой секрет, — с гордостью произнес Леша. — Хрен знает, когда этот склад закрыли и почему, но он доверху забит упаковками с газовыми баллонами. Пришлось повозиться, прежде чем я понял, как лучше им заправляться, но теперь — смотри!
Баллон, стоящий в углу у двери, был снабжен велосипедным шлангом с тупой иглой на конце. Всунув его в заправочный порт зажигалки, Леша на долю секунды нажал на открывающий поршень. Раздалось оглушающее шипение. Шланг тут же вырвался из рук парня, но зажигалку он удержать сумел, после чего демонстративно пнул баллон носком своего кроссовка и чиркнул кресалом. Зеленоватое пламя взметнулось на полметра ввысь, но быстро успокоилось.
— Вот, полностью заряжена. И не переживай, они все герметичны — воняет от луж. Я этим баллоном пользуюсь с того самого дня, как смог забраться сюда. И он опустел только на половину. — С этими словами Леша метнул зажигалку Грише, который, не веря своему счастью, поймал ее и прижал к груди, боясь уронить. — Кстати, если подышать этим газом, то он улучшает настроение — гораздо круче твоих тупых сигарет. Попробуешь?
С сомнением посмотрев на брата, Гриша покачал головой, но Леша лишь улыбнулся, отсоединил иглу, прижал шланг ко рту и, вновь слегка отжав клапан, сделал глубокий вдох.
Сперва ничего не происходило. Леша поставил баллон на землю, но затем сел прямо на землю и начал смеяться. В свете фонарика было видно, как сильно расширились его глаза, а на виске запульсировала незнакомая Грише вена.
— Какой же у тебя идиотский вид! — Его колотило. — Ну просто чу-чу-че… чучело!
Все еще полный сомнений, Гриша поднял и осмотрел баллон.
Он был небольшой, но в полтора раза больше тех, что продают в магазине для газовых зажигалок. Блестящий алюминиевый корпус без меток и маркировок. Удивительно легкий, но реагирующий на взбалтывание уверенным плеском.
Видя, как Гриша грызется сомнениями, Леша еще сильнее покатился со смеху, и это решило вопрос. Гриша зажал резиновый шланг губами и закрыл глаза, не зная, чего ожидать.
Газ оказался сладковатым на вкус. В прошлом году Грише лечили зубы, и он думал, что эффект должен оказаться похожим. Но этот газ не был похож на тот, что давали ему в просторном кабинете врача. Мгновенно пройдя через рот, едва не обморозив небо, он ворвался мальчику в легкие, полностью заполнив их. Сперва был лишь холод, но уже спустя пару секунд он превратился в жар. Сердце заколотилось с утроенной силой, заставляя кровь приливать к мышцам. Вечернюю сонливость смыло гудящей бурей энергии, а мир вокруг стал контрастным и красочным, словно мультфильм. Пыльный подвал мгновенно стал меньше. Каждая тень расступилась, раскрывая прежде невидимые детали: кучи щебня, крысиные норы, даже плесень на стенах показались Грише чем-то, что стоит рассмотреть и потрогать. А затем ему стало смешно. Смех буквально разрывал его душу на части, и, как и Леша до него, он повалился на бок: как же нелепо выглядит его катающийся по земле глупый брат.
Меж тем Леша уже успокаивался.
Встав с пола, он пересел поближе к стене, блаженно наблюдая за тем, как его младший брат все еще веселится, то смотря на него самого, то на ящики, то еще на что-то, видимое только ему.
— Ты, главное, не перестарайся, — переведя дыхание, сказал он, заметив, что Гриша снова и снова делает затяжки из шланга. — Я думаю, на эту штуку можно подсесть — не зря же ее тут заперли. Поэтому больше одной затяжки не делаю. Конечно, ты куришь — может, это на что-то влияет, да и я каких-то проблем пока не почувствовал, но все равно, мало ли…
Гриша продолжал хохотать. Прекращать не хотелось, и он пропустил мимо ушей большую часть предупреждений брата, кроме последнего:
— Не забудь, никому об этом месте никогда не рассказывай.
Неожиданно к чувству веселья прибавилась капля злости. Он что, правда считает его настолько тупым, чтобы предупреждать об этом? Также в памяти всплыл розыгрыш брата. Обычно Гриша обиду на брата не держал. Но в этот раз она разгорелась с не меньшей силой, чем смех, ей предшествующий. Потянувшись за баллоном, Гриша вдохнул газ еще раз, надеясь вернуть себе смех, — но лучше не стало. Напротив, к обиде прибавился гнев. Леша его напугал. Настала пора и ему испугаться:
— Смотри, как я могу! — крикнул он брату и, все еще еле слышно посмеиваясь и поскальзываясь на каждом шагу, встал в центр самой большой черной лужи.
Леша лениво проводил его глазами, помогая себе лучом фонарика, чем вызвал еще один взрыв смеха — его пальцы напомнили Грише огромных белых пауков.
— Свети мне! — приказал Гриша и, открыв зажигалку, проделал несколько особо впечатляющих, на его взгляд, финтов, которые успел натренировать, когда тайком брал ее из спальни брата.
Тем временем Леша постепенно начал приходить в себя. Еще с полминуты он смотрел представление, после чего его глаза расширились от ужаса.
— Ты с ума сошел, — прошептал он, приподнимаясь на руках. — Не вздумай ее зажечь: тут газ кругом… Ты можешь погибнуть!
— Думаешь, пол взорвется? — рассмеялся Гриша. Но тон его смеха был совсем невеселый. — Как думаешь, что первым взорвется: жижа или баллоны?
Внезапно новый приступ безудержного смеха заставил его согнуться.
Все еще выключенная зажигалка вывалилась у него из рук, и она упала в черную жижу.
— Ну вот… — облегченно пробурчал Леша. — Ладно, хватит шуток, пора отсюда валить.
— Да… — переводя дыхание, согласился Гриша, поднимая зажигалку и обтирая ее о штаны. — Извини меня, даже не знаю, что на меня нашло.
— Ладно, проехали. Смотри, дома ототри как следует. Эта гадость въедается намертво…
— Сам ототрешь, — внезапно вспылил Гриша и, включив зажигалку, ткнул пламенем в Лешу.
***
Юноша закричал. Пропитанные жижей шорты мгновенно вспыхнули, охватив ноги почти целиком. В ужасе он бросился вверх по лестнице — подальше от баллонов — и уже наверху попробовал сбить огонь, но все было тщетно. Гриша, последовавший за ним, постепенно приходил в себя и уже начал осознавать весь ужас произошедшего. Огонь поднимался по одежде Леши все выше. Юноша сбросил рубашку, и это помогло помешать пламени охватить его целиком, но ноги уже почернели. Видя мечущегося и орущего от боли брата, Гриша попробовал помочь ему, но Леша уже не мог ни о чем думать, а Гриша не знал, что делать. Подхватив майку брата и содрав с себя свою, он постарался перекрыть ими пламя. Каким-то чудом это подействовало — или просто жижа к тому времени выгорела. Но когда Грише удалось его полностью потушить, Леша уже не двигался.
Взяв брата за подмышки, Гриша изо всех сил потянул его к пролому.
Когда они оказались на улице, взгляд Гриши упал на растущий тут и там подорожник. Он даже потянулся к нему, но быстро отбросил эту затею — ему не хватит и дня, чтобы сделать достаточно мази для таких страшных ран.
***
Гриша не помнил, как именно им удалось добраться до дома на одном велосипеде. Лишь то, как он взвалил брата себе на плечи и помог сесть на багажник.
— Ты только держись, — говорил он, задыхаясь, но все равно изо всех сил налегая на педали, пока их велосипед несся вперед вдоль по пустынной дороге. — Держись, и уже скоро тебе станет лучше.
Гриша чувствовал, как слабеют обхватившие его руки, когда Леша то приходил в себя, то снова терял сознание. Когда он его отпускал, Грише приходилось останавливаться и приводить брата в себя, не давая забыться от боли, которую Гриша даже представить себе боялся. Тем временем мимо проносился безразличный вечерний лес и чужие дома. Как назло, на всем их длинном пути братьям не встретилось ни единой живой души.
Мать стояла в дверях, скрестив руки на тощей груди. Должно быть, она заметила отсутствие братьев только недавно и уже готовила отповедь. Но открывшееся ей зрелище заставило ее забыть гнев. Со всех ног она бросилась к братьям и помогла Грише спустить Лешу с велосипеда на землю.
— Господи, что с ним произошло?
— Он обжегся! У него ожог, я не знаю, как это вышло, он в чем-то испачкался… Позвони в скорую!
Со всех ног женщина бросилась в дом.
— Все будет хорошо, слышишь, — шептал Гриша, держа брата за руку. — Тебя вылечат. Серьезно. Даже если потеряешь ноги. Это же только ноги. Видел бы ты, какие сейчас протезы делают. Я видел по телеку. Быстрее настоящих бегать могут, будешь как робот.
Рука Леши дернулась, с силой сомкнувшись на запястье Гриши. Глаза распахнулись.
— Ч-черт, как же больно… — Его голос больше походил на вой.
— Потерпи, — умолял его Гриша. — Мама сейчас вызовет скорую. Мама!
— Позвонила! Они сейчас придут! — В слезах Ольга Павловна выбежала из дома, сжимая в дрожащих руках старую Библию. — Это непременно поможет… — Подбежав к раненому сыну, она распахнула ее на заломленной странице и дребезжащим голосом затянула молитву, но тут же сбилась и постаралась начать заново.
Прошло полных полчаса, прежде чем послышался шум машины. Гриша не оборачивался, продолжая сжимать руку брата. Но вместо врачей их обступили подруги матери, которые, как и она, в один голос затянули ту же молитву. Только тогда Гриша наконец понял, кому именно она позвонила.
— Старая дура! — заорал Гриша. — Я просил вызвать скорую!!! — Не помня себя от гнева, Гриша оттолкнул мать и бросился в дом. К счастью, Леша больше не кричал, снова лишившись сознания.
— Это божественное наказание, — прошептала Ольга Павловна еле слышно. — Не кричи, Григорий, лучше помолись с нами. Ему нужна наша вера…
Гриша уже ее не слушал, со всех ног несясь в дом, чтобы наконец набрать нужный номер.
***
Спустя еще полчаса врачи забрали затихшего Лешу. Гриша остался один, стоя посреди двора и бессильно смотря вслед удаляющейся неотложке.
— Вот видишь, он уже не кричал… Такова она, сила молитвы… — шепотом сказала Ольга Павловна, осторожно касаясь плеча сына. Гриша отпрянул в сторону, посмотрев на мать так, словно впервые увидел. Он чувствовал клокочущий гнев, огнем заполняющий его душу. И только ценой огромного усилия воли ему удалось сдержать себя, чтобы не наброситься на нее прямо сейчас.
— Иди к черту, — тихо ответил он.
Ольга Павловна оскорбленно поджала губы.
— Ну что за поколение… — прошептала одна из подружек. Они до сих пор толпились во дворе, стоя вокруг места, где еще пару минут назад лежал его брат.
***
Утром Гриша открыл глаза, чувствуя удивление от того, что мир вокруг совершенно не изменился. Те же бледно-оранжевые кривые доски на потолке над кроватью. Крик петухов за окном. Свет солнца. Все было на месте. Но изменился сам Гриша. Он чувствовал себя опустошенным. Словно весь воздух, заполнявший его когда-то, выпустили. И теперь от него осталась лишь оболочка, состоящая из чувства вины и страха за брата. Быстро собравшись и даже не притронувшись к завтраку, он вышел во двор к все еще лежавшему на земле велосипеду. На металлических прутьях багажника осталась черная копоть. Чувствуя дурноту и стараясь не обращать на нее внимания, мальчик вывел велосипед на дорогу и поехал в городскую больницу.
***
Петровская городская больница представляла собой неказистое бетонное здание Г-образной формы, выстроенное задолго до рождения Гриши. Серый бетон. Непрозрачные окна. Даже вывески не было. То, что это больница, можно было понять только по дорожному знаку, установленному на въезде.
Внутри было ненамного лучше. Облупленные зеленые стены. Запах хлорки и вареной капусты. Гриша никогда не любил больницы, но теперь был готов молиться ей, лишь бы врачам удалось вылечить Лешу.
Пожилая медсестра, сидевшая в регистратуре, встретила Гришу строгим, внимательным взглядом, но все же доброжелательно улыбнулась, услышав дрожь в его голосе. Попросила назвать фамилию и дату поступления, но, когда он назвал, помрачнела и попросила подождать на скамейке у входа. Врач ожогового отделения пришел спустя сорок минут.
— Вы брат Алексея? Я могу поговорить с вашей матерью? А с отцом?
Вскочив со своего места, Гриша бросился к врачу, едва удержав себя от того, чтобы схватить его за грудки белого накрахмаленного халата.
— Она не придет. Пошла молиться. Она… Она психически больная, — наконец произнес он то, что уже давно боялся признавать. — А отец на вахте. Скажите, что с ним?
— Сколько вам лет? — вместо ответа спросил врач. Его внимательное непроницаемое лицо вызвало новый приступ иступленной ненависти, но и теперь Гриша смог сдержать себя.
— Восемнадцать, — ответил он. Хотя и понимал, что вряд ли это кого-то обманет. Ему был нужен ответ, и он был готов на все, чтобы его получить. — Что с моим братом?! Говорите же, ну!
— Что ж. Мне жаль, парень. Но он умер этой ночью, не приходя в сознание. Слишком серьезные повреждения и слишком долгое ожидание помощи.
Оглушенный, Гриша отпрянул обратно к скамейке. Перед глазами все завертелось. Подбежали медсестры с нашатырем. Похоже, их позвали заранее и как раз вовремя. Гриша медленно сползал вниз по стене. В глазах мельтешили яркие искры — такие же, как он видел, когда вдыхал тот газ. Как же ему хотелось сейчас затянуться газом из Лешиной зажигалки…
Его уложили на скамейку. Помогли поднять ноги повыше. Грише казалось, что все это происходит не с ним, но в то же время он знал, что этот сон не закончится — оставалось только проверить, куда он его заведет.
Его отпустили спустя полчаса, убедившись, что он вернулся в сознание. Врач к тому времени уже ушел, но это было уже не столь важно — он сделал все, что мог сделать, и сказал все, что мог сказать.
***
Вместо того чтобы вернуться домой напрямую, Гриша поехал обратно к складу, чтобы взять початый баллон с собой. Вдох газа, сделанный из зажигалки, быстро опустошил ее, и Гриша чувствовал, что ему понадобится еще, чтобы пережить эти дни. Всюду он видел неуловимые признаки присутствия Леши: картофельное поле, которое они вчера вместе очищали от колорадских жуков. Оставленный на поляне велосипед. Дорога, которая теперь навсегда намертво срослась с образом цепляющегося за него умирающего брата…
Гриша свернул в свой двор к сараю. Мать стояла у окна в своей комнате. Гриша ощутил ее взгляд. Она смотрела за ним. Пока что спокойная. Но ее настроение могло меняться в любой момент и в любом направлении, подобно промозглому осеннему ветру.
— Он умер, — тихо сказал Гриша, но она, конечно, услышала.
— О…
— О?
— Значит… Значит, он теперь в лучшем мире.
— То есть в раю?
— Может быть… Приходила полиция. Я сказала, что он облился бензином у нас во дворе и забыл об этом, когда играл с зажигалкой.
— То есть ты соврала?
— Он умер. Какое им дело, чем он там с тобой занимался?
Сдерживая бушующую в нем ярость, Гриша краем глаза взглянул на притороченный к багажнику велосипеда баллон. Ему нужно было еще разок затянуться.
— И они поверили?
— Не знаю. Но с тобой они говорить не будут — я запретила.
Пнув велосипед так, что он отлетел в сторону, Гриша подошел к дому вплотную, чтобы взглянуть матери прямо в глаза.
— А то, что ты позвонила своим сумасшедшим подругам, а не в скорую помощь, ты им не сказала?
— Я любила своего сына и хотела спасти его! Я не виновата, что он играл с огнем! Как смеешь ты со мной так говорить, неблагодарный щенок! — Крик матери резонансом отозвался в оконном стекле, заставив его завибрировать.
— В конце концов, он обгорел, когда был с тобой — не со мной. Я говорила ему не играться с огнем. Так что, если безгрешен, можешь первым метнуть в меня камень…
С ненавистью уставившись на мать, которая так же, тяжело дыша, смотрела на него в ответ, Гриша старался разобраться в своих чувствах, но чувство было только одно — холодная, жгучая ненависть того самого цвета, который вырывался из сопла Лешиной зажигалки.
— Так, значит, он игрался с огнем, да? Ну а что плохого в огне? — пробормотал Гриша, снова садясь на велосипед.
На то, чтобы перетащить большую часть баллонов и спрятать их на заброшенном участке поближе к дому, ушла пара ночей. Улавливая новости краем уха, Гриша знал, что проверка по факту смерти Леши продолжалась, но основной версией по-прежнему считался несчастный случай. Тем временем мать разослала приглашения на похороны, на которые все равно никто, кроме ее церковных подружек, не смог бы приехать.
***
Похороны назначили на утро третьего дня. Ночь утонула в бесконечном дождливом мареве. Дороги мгновенно размыло, словно Бог запоздало решил остановить Гришу от исполнения его плана. Церковь, где должна была проходить служба, находилась через пару домов от дома Гриши и на ночь не запиралась. Сделав последний рейс, усталый и измазанный юноша вернулся домой и распихал оставшиеся баллоны по дому. С утра на них все равно никто не наткнется. В 8:00 перед выходом он откроет их, а остальное сделает разбитая лампочка в коридоре, которую неминуемо кто-нибудь включит, когда попробует к ним зайти. Кто именно это будет — Гришу уже совершенно не волновало. Сделав еще один глубокий вдох из баллона, он отправился спать.
***
— Мы все собрались здесь, чтобы проводить в последний путь раба Божия Алексея Ефимовича…
— Хм, — с сомнением хмыкнула Ольга Павловна, сидевшая в первом ряду, но, по-видимому, из уважения к священнику от дальнейших возражений воздержалась. Ее подруги, стаей сгрудившиеся рядом с ней, театрально прикрывали лица платками, изображая вселенскую скорбь.
— Яко земля еси и в землю отыдеши… — скорбно вещал священник.
Гриша был первым в процессии к гробу. Он не плакал. Газ выгнал из него все эмоции, кроме одной, которую он из последних сил сдерживал.
— Прощай, — тихо произнес он.
Мать шла после него. Склонившись, она даже не коснулась лба сына губами и быстро отошла обратно к подругам.
Стиснув зубы, Гриша пошел вслед за ней.
Лавки, прикрытые простынями, накануне похорон сместили ближе к стенам.
— Эй, мам? — шепнул он. — Помнишь, ты говорила, что дьявол сжигает грешников в огне, чтобы вместе с ними горели грехи?
— Конечно, сын, — ответила Ольга Павловна. — Именно поэтому я считаю, что молитва…
— Но тогда почему же ты так боишься огня?
Достав зажигалку, Гриша вынул из-под рубашки последний оставшийся у него баллон и открыл клапан. Вспыхнуло пламя. Плотная струя газа грозно зашипела, оплавляя сопло. Размахнувшись, Гриша кинул его мимо попятившейся матери в сторону скамеек. Вспыхнули простыни, обнажая скрывающиеся за ними упаковки с баллонами, привезенные Гришей с военного склада. Раздался сильнейший взрыв. Огонь охватил церковь по периметру, заблокировав окна и выход.
— Ты… Это ты — ты сам Сатана!!! — крикнула Ольга Павловна, заламывая руки. — О мой бедный ребенок, я думала, что смогу исцелить тебя… — Люди метались по объятому пламенем помещению. Священник с воплем выпрыгнул прямо сквозь церковный витраж и теперь катался по мокрой траве, сбивая с одежды пламя. Несколько маминых приятельниц уже не шевелились, лежа у полыхающего гроба.
— В огне нет ничего плохого, — спокойно заявил Гриша. Еще один громкий хлопок и усиление огня возвестили о том, что лопнуло еще несколько баллонов. Голова Гриши поплыла, но он силой воли заставил себя посмотреть на стоящую перед ним ненавистную ему, но такую родную женщину.
— Он умер из-за тебя, — наконец произнес он. — Я убил вас всех, я это признаю, но ты убила его, ты и твоя глупая вера.
— Вера не бывает глупа, ты тупой щенок, просто он никогда не верил. Поэтому он и умер! И ты не веришь! — заверещала она. — Я докажу тебе это. Я верую! И я войду в геенну огненную и выйду из нее невредимой!
С этими словами Ольга шагнула прямо в огонь. Он мягко лизнул ее ступни и расступился. Безумная торжествующая улыбка мелькнула на лице Ольги Павловны, когда она смотрела на Гришу, стоя прямо в огне невредимая: видишь, огонь мне не страшен, я не горю, ибо на мне нет грехов, которые он мог бы смыть, — словно говорила она ему… Но в этот момент улыбка на ее лице сменилась гримасой боли, а ее волосы и одежда вспыхнули. А затем крыша церкви обвалилась, похоронив всех, кто еще оставался живым.
***
Спустя пару часов после пожара в церкви дом Ольги Павловны также взорвался.
При разборе обвалившейся церкви был обнаружен сильно обгоревший, но все еще живой пятнадцатилетний подросток с симптомами сильнейшего отравления неизвестным веществом. Придя в себя спустя несколько месяцев, он сразу признал себя виновным в пожаре, но суд на основании психиатрической экспертизы признал его невменяемым, освободил от уголовной ответственности и назначил ему принудительное лечение в психиатрическом стационаре.
Еще очень долгое время врачи делились историями о том, с какой невероятной скоростью регенерировала кожа поджигателя, а свечи в больничной часовне, расположенной недалеко от его палаты, гасли словно сами собой.
Алексей Румянцев
2021